Когда до земли оставалось футов тридцать, из джунглей раздался огонь из крупнокалиберных пулеметов. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Оба пилота носили армированные нагрудники, но погоды они не исправили. Мне показалось, что умерли они одновременно и мгновенно. Точно так же, как и помощник, — он стоял в открытом пространстве двери. Он был пристегнут ремнем безопасности, на котором и повис.

Единственный выживший член экипажа — врач — скорчился в углу кабины, прижимая к груди раздробленную руку. Рядом с ним валялась винтовка М-16. Я прыгнул к нему, но в ту же секунду вертолет дико накренился, и я выпал в проем — в грязь рисового поля.

Вертолет тут же взмыл на двадцать или тридцать футов вверх, резко накренился влево и взорвался, превратившись в огненный шар. Горящее топливо и осколки фюзеляжа разлетелись по сторонам, словно шрапнель.

Мне удалось встать — залепленный с головы до ног грязью, я смотрел на джентльмена, наставившего на меня автомат «Калашников». Мне было не до героических поступков, в особенности если учитывать сорок или пятьдесят северо-вьетнамских бойцов, высыпавших из джунглей секундой позже.

Вьетконговцы меня бы сразу же пришили, но эти ребята... Пленные были нужны им для нужд пропаганды и разведки. Меня повели в джунгли; вокруг шлепала вся кодла, с автоматами наготове.

Мы пришли в небольшой лагерь, где офицер, превосходно говорящий по-английски с французским акцентом, угостил меня сигаретой. После этого он обшарил мои карманы и проверил документы.

И тут события приняли более жуткий оборот.

Обычно, уходя в бой, мы оставляли документы в лагере, но, так как я летел из госпиталя, у меня оказались все необходимые бумаги, включая британский паспорт.

Офицер медленно проговорил: